Вниз

AQUILONEM: SAUDADE

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » AQUILONEM: SAUDADE » MUFFLIATO » Любимые цитаты.


Любимые цитаты.

Сообщений 31 страница 60 из 252

31

Максимилиан Волошин — «Дождь».

В дождь Париж расцветает,
Точно серая роза...
Шелестит, опьяняет
Влажной лаской наркоза.

А по окнам, танцуя
Всё быстрее, быстрее,
И смеясь и ликуя,
Вьются серые феи...

Тянут тысячи пальцев
Нити серого шелка,
И касается пяльцев
Торопливо иголка.

На синеющем лаке
Разбегаются блики...
В проносящемся мраке
Замутились их лики...

Сколько глазок несхожих!
И несутся в смятенье,
И целуют прохожих,
И ласкают растенья...

И на груды сокровищ,
Разлитых по камням.
Смотрят морды чудовищ
С высоты Notre-Dame.

Последние четыре строчки рвут мне душу, честно.

0

32

Ник: Вы все тут спятили. Я схожу вниз по лестнице, и что я вижу?..
Марта: Что вы видите?
Ник: Моя жена лежит в уборной с бутылкой бренди и подмигивает мне оттуда… понимаете, подмигивает!
Марта (печально): Она вам раньше никогда не подмигивала? Какая жалость!
(c) Эдвард Олби "Кто боится Вирджинии Вулф?"

Отредактировано Marko Yordan (2013-03-25 12:20:17)

0

33

Суворов, Виктор
«КОНТРОЛЬ»

Заглянула Настя в дырочку: сидят на полу четверо, ноги по-турецки крестиком, в карты режутся.
     - Это что же, разрешается им в тюрьме в карты играть?
     - Понимаешь, Жар-птица, тюрьма у нас особая. С поблажками. Они - наши учителя. Они и тебя карманному делу учить будут и квартирному. Для контроля это нужные ремесла. Тут мы держим самых-самых. Отсюда они никогда не выйдут. Тех, кто учить не хочет, стреляем. Понемногу, нехотя они нам свои знания и навыки передают. А насчет карт... Их отнять невозможно. Пробовал.
Все может Холованов. На любом самолете летать может. С любым парашютом прыгать. Из любого оружия стрелять. А тут вдруг...
     - Зайти в камеру и отобрать...
     - Заходим, а карт нет. Обыскиваем камеру. Обыскиваем их. Раздеваем догола, все перетряхиваем. Карт нет. Камера пустая, спрятать некуда. Но нет карт. Выходим. Как только засов в двери лязгнет, еще замок не замкнули, а они снова сидят и играют.
Оглядела Настя камеру еще раз. Пустая монастырская келья. Пол каменный. Стены несокрушимые. На окне решетка - прутья толще, чем руки у Холованова. И все. И четверо на полу. Чувствуют, что на них в дырочку долго и с любопытством смотрят, и сами на дырочку морды свои масленые развернули. Милые такие хари. Хитрющие.

Севастьян-медвежатник синими картинками расписан. И на щеках, и на шее, и на ушах картинки завлекательные и надписи романтические. И за ушами. И на ладонях. И на кончиках пальцев. И под ногтями.

0

34

Ксюша считает всех мальчиков некрасивыми. Это уже давно, подозреваю что откровение посетило её в детском саду. Иногда я пытаюсь её переубедить, и показываю на встречных красивых мальчиков. Например в кафе, или в кинотеатре.
- Ну посмотри, а разве этот некрасивый?
- Нет.
- А вот этот?
- Ну мама, ну разве ты сама не видишь!
Я в отчаянии показываю на карапуза в ярко-зелёном комбинезоне:
- Но этот, посмотри какой красивый.
- Красивый. Но это - ДЕВОЧКА!

Выложила фрукты из сумки, включая очень большие красные яблоки.
- Вот смотри, мама, яблоки - это девочки.
Я (с интересом) - А бананы?
- Мальчики... страшные, хоть и сладкие.

Или ещё в магазине, вертит в руках еду для кошек и громко интересуется:
- Мама, а сколько тут калорий?

Дома. Я приготовила блины, получилось очень много, уговариваю гостей съесть ещё по одному. Гость Александр отказывается.
Я: - Ты мне друг или нет?
Гость: - Друг.
Ксюша: - А мужик?

А ещё Ксюша сочиняет сказки.
"Жила была девочка по имени Крошечка, она не могла достать до холодильника, поэтому умерла."

И стихи.

Здравствуй бабушка пришла
кашу принесла
лучше бы не приходила.

найдено в сети. чертовски мило.

0

35

«Понимаешь, слово – не лён да хлопок, и его не просто кроить и ткать. Выдается мало, и то по квотам, заставляет плакать, мешает спать, а уж жить мешает похлеще смерти, рядом с ним, как правило, не живёшь.
Ну какой там дар и «Господь отметил»? Этот дар – грабёж.

Это «Божье слово» всегда подстава и на ту подставу у нас чутье. Повезет – отхватим немного славы,  но уж лучше как-нибудь без нее. Выжить тихо-тихо и без масштаба; просто жить – работа-семья-сума.
Понимаешь, слово дается слабым, чтобы мы быстрее сошли с ума.

Понимаешь, слову внутри просторно, и оно растет, пока разум слеп; слово очень мягко ложится в горло, и тогда на горло ложится цепь. И сиди, скули, что хотел иначе, призывай хоть черта, хоть Самого; ты совсем-совсем ничего не значишь, только слово, более – ничего, тебе быть глазами его и гласом до тех пор, пока не опустят в гроб».

Так она расскажет за варкой мяса. А потом порежет в салат укроп.

(с) Сидхётт

0

36

Mad Girl's Love Song

"I shut my eyes and all the world drops dead;
I lift my lids and all is born again.
(I think I made you up inside my head.)

The stars go waltzing out in blue and red,
And arbitrary blackness gallops in:
I shut my eyes and all the world drops dead.

I dreamed that you bewitched me into bed
And sung me moon-struck, kissed me quite insane.
(I think I made you up inside my head.)

God topples from the sky, hell's fires fade:
Exit seraphim and Satan's men:
I shut my eyes and all the world drops dead.

I fancied you'd return the way you said,
But I grow old and I forget your name.
(I think I made you up inside my head.)

I should have loved a thunderbird instead;
At least when spring comes they roar back again.
I shut my eyes and all the world drops dead.
(I think I made you up inside my head.)"

Sylvia Plath

0

37

+

как и обещал, тащемта.

Мураками, Харуки
«ХРОНИКИ ЗАВОДНОЙ ПТИЦЫ»

Я загружал в холодильник купленные продукты, когда раздал­ся звонок. На этот раз аппарат трезвонил нетерпеливо и раздраженно. Я как раз открывал пластиковую упаковку тофу. Положил ее на стол, зашел в гостиную и снял трубку.

— Ну как? Доел спагетти? — сказала женщина.
— Доел. Но сейчас мне надо идти искать кота.
— Десять минут подождет, я уверена. Это не спагетти ва­рить.

Я почему-то не мог прервать разговор — что-то в голосе женщины меня притягивало.

— Ну хорошо. Но только десять минут.
— Теперь мы сможем понять друг друга, — тихо произнесла она. Я почувствовал, как она удобнее устроилась на стуле и положила ногу на ногу.
— Интересно, — сказал я, — почему именно десять минут?
— Десять минут... это может оказаться дольше, чем ты ду­маешь.
— Ты уверена, что мы знакомы?
— Конечно. Мы много раз встречались.
— Когда? Где?
— Неважно. Если в это углубляться, десяти минут не хва­тит. Важно время, в котором мы сейчас. Настоящее. Ты не согласен?
— Может, и так. Но я хотел бы убедиться, что ты меня знаешь.
— Какие доказательства тебе нужны?
— Например, сколько мне лет?
— Тридцать, — сразу отозвалась она. — Тридцать лет и два месяца. Хватит?

Поразительно — она действительно меня знает, но я совер­шенно не помню ее голоса.

— Теперь твоя очередь, — произнесла она вкрадчиво. — Попробуй вообразить меня. По голосу. Представь, какая я. Сколько мне лет. Где я сейчас. Как одета. Ну, давай?
— Понятия не имею.
— Давай же. Напрягись.

Я взглянул на часы. Прошла только минута и пять секунд.

— Абсолютно не представляю, — снова сказал я.
— Давай я тебе помогу. Я — в постели. Только что из душа, и на мне ничего нет.

Блеск! Секс по телефону.

— Или ты предпочитаешь, чтобы я что-нибудь надела? Кружева? Или чулки? На тебя это подействует?
— Да какая мне разница? Делай что хочешь. Можешь надеть что-нибудь, а хочешь — валяй голышом. Извини, но такие те­лефонные игры меня не интересуют. У меня масса дел и...
— Десять минут. Ты же не умрешь, если потратишь на меня десять минут? Только ответь на мой вопрос: ты хочешь, чтобы я была голая, или мне что-нибудь надеть? У меня много раз­ных вещей. Черное кружевное белье...
— Давай голышом. Согласен. — Прошло четыре минуты.
— Волосы у меня на лобке еще мокрые, — продолжала она. — Я еще не обсохла как следует. О-о! Как у меня там влаж­но! Тепло и очень влажно. Волоски такие мягкие. Черные и изумительно мягкие. Хочешь погладить?
— Послушай, ты, конечно, извини, но...
— И ниже. Еще ниже. Там тоже тепло — совсем как подо­гретый крем. Очень тепло. М-м-м. В какой я сейчас позе, как ты думаешь? Правое колено приподнято, левая нога в сторо­ну. Как стрелки часов, когда показывают десять ноль пять.

По ее голосу я понимал, что она не притворятся. Она дей­ствительно раскинула ноги на 10.05; ее влагалище было мяг­ким и сочным.

+1

38

– Трудно жалеть того, кому все равно.
– Да? – спрашиваю я.
– Ну что тебе не все равно? Что тебе нравится?
– Ничего. Мне ничего не нравится, – говорю я.
– Я когда-нибудь что нибудь для тебя значила, Клей?
Я молчу, опять смотрю на меню.
– Я когда нибудь что нибудь для тебя значила? – снова спрашивает она.
– Я не хочу, чтобы кто-то для меня что-то значил. Так только хуже, одно лишнее беспокойство. Когда ничего не волнует, не так больно.
(с) Брет Истон Эллис, "Ниже нуля"

I had a friend once. Treated him like a dog. Adorable man, absolutely useless at seduction.
Then he married someone else and I realised it wasn’t him who was absolutely useless - it was me.
(с) The hour

Друзей заводят для удовольствия или как таблетку от одиночества, но без всего этого вполне можно обходиться. Иногда даже нужно.
(с) Макс Фрай

Когда вокруг столько одиноких людей, было бы крайне эгоистично быть одиноким одному.
(с) Теннесси Уильямс

Отредактировано Katelyn Graham (2013-04-07 16:38:13)

+2

39

Джонатан Сафран Фоер
"Жутко громко и запредельно близко"

Что бы придумать с микрофончиками? Что, если бы мы их проглатывали и они воспроизводили бы бой наших сердец в мини-динамиках из карманов наших комбинезонов? Катишься вечером по улице на скейтборде и слышишь сердцебиение всех, а все слышат твое, по принципу гидролокатора. Одно непонятно: интересно, станут ли наши сердца биться синхронно, по типу того, как у женщин, которые живут вместе, месячные происходят синхронно, о чем я знаю, хотя, по правде, не хочу знать. Полный улет — и только в одном отделении больницы, где рожают детей, будет стоять звон, как от хрустальной люстры на моторной яхте, потому что дети не успеют сразу синхронизировать свое сердцебиение. А на финише нью-йоркского марафона будет грохотать, как на войне.

Что если сделать прибор, распознающий всех, кого ты знаешь? Тогда у едущей по улице «Скорой» на крыше могла бы загораться надпись:
НЕ ВОЛНУЙСЯ! НЕ ВОЛНУЙСЯ!
если прибор того, кто внутри, не распознал приборы тех, кто снаружи. А если распознал, то на «Скорой» могло бы загораться имя того, кто внутри, и либо:
НИЧЕГО СЕРЬЕЗНОГО! НИЧЕГО СЕРЬЕЗНОГО!
либо, если это что-то серьезное:
ЭТО СЕРЬЕЗНО! ЭТО СЕРЬЕЗНО!
Еще можно распределить всех, кого ты знаешь, по тому, как сильно их любишь, и если прибор того, кто в «Скорой», распознал прибор того, кого он больше всех любит, или того, кто больше всех любит его, и если у того, кто в «Скорой», по-настоящему тяжелая травма, и он может даже умереть, на «Скорой» могло бы загораться:
ПРОЩАЙ! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! ПРОЩАЙ! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!
Еще может быть так, что кто-нибудь окажется первым номером в списках сразу многих людей, и когда он будет умирать, а «Скорая» — ехать по улицам в больницу, на ней постоянно будет гореть:
ПРОЩАЙ! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! ПРОЩАЙ! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!

В ту ночь, лежа на кровати, я изобрел специальную дренажную систему, которая одним концом будет подведена под каждую подушку в Нью-Йорке, а другим соединена с резервуаром. Где бы люди ни плакали перед сном, слезы всегда будут стекать в одно место, а утром метеоролог сообщит, возрос или опустился уровень воды в резервуаре слез, и всем будет ясно, сколько гирь у ньюйоркцев на сердце.

Нам нужны громаднейшие карманы — такие, чтобы в них умещались наши семьи, и наши друзья, и даже люди, которых нет в наших списках, незнакомые, которых мы все равно хотим защитить. Нам нужны карманы для муниципальных округов и целых городов, карманы, способные вместить всю Вселенную.
<…>
Но я знал, что карманы не бывают такими большими. В конце концов все потеряют всех.

+3

40

В детстве горе осложняется многими другими муками. Меня привели в спальню, где лежала мама, — «попрощаться», но я увидел не «ее», а «это». На взрослый взгляд она не была безобразной, если бы не то полное безобразие, отсутствие образа, которое и зовется смертью. Скорбь исчезла, я испытывал ужас. Говорят о благообразии усопших, но худшее из живых лиц цветет ангельской красой по сравнению с прекраснейшим ликом мертвеца. Все, что было потом — и цветы, могила и самые похороны, — все вызывало во мне только страх и отвращение.

© Клайв Льюис

0

41

Воспоминаний много, а вспомнить нечего, и впереди передо мной — длинная, длинная дорога, а цели нет… Мне и не хочется идти.

Тургенев


Она тогда думала, что любовь убивает любовь, что в природе людей отказываться от еды, утолив голод.

Маркес


— Ну что ты в нём нашла?
— Я его люблю. Это я нашла не в нём, в себе.

Ирина Грекова "Кафедра"


Вы улыбаетесь, сударыня, но поверьте: самое прекрасное в любви — не конечный итог, самое прекрасное — прелюдия. Все то, что предшествует любви, все эти прощупывания почвы, несмелое продвижение вперед, просчитывание шагов, это по-кошачьи беззвучное скольжение, эта скрытая борьба партнеров — вот наивысшее наслаждение для нас. Для наших предков любовь была алтарем или пивной — в зависимости от обстоятельств; для нас она — фехтование на звонких рапирах в старом венецианском зале, где свечи отблескивают на зеркальной серебристой стали, а на стенах лоснится старая парча.

Ремарк. Декаданс любви

0

42

Когда придёшь за мной, бери только меня. Когда обнимаешь меня, думай только обо мне. Можешь делать со мной всё, что хочешь, только не делай больно. Мне пришлось много пережить до сих пор. Больше не хочется. Хочется счастья.

Харуки Мураками


я пыталась утопить свои печали,
но эти ублюдки научились плавать.

Фрида Кало


Если однажды ты не захочешь никого слышать, позвони мне — я обещаю молчать.

Габриэль Гарсиа Маркес

+4

43

Остановившись в пустыне, складывай из камней стрелу, чтоб, внезапно проснувшись, тотчас узнать по ней, в каком направленьи двигаться. Демоны по ночам в пустыне терзают путника. Внемлющий их речам может легко заблудиться: шаг в сторону -- и кранты. Призраки, духи, демоны -- до'ма в пустыне. Ты сам убедишься в этом, песком шурша, когда от тебя останется тоже одна душа.
© Иосиф Бродский

+1

44

Асадов Эдуард

* * *
Поэма о первой нежности

Свернутый текст

1

Когда мне имя твое назвали,
Я даже подумал, что это шутка.
Но вскоре мы все уже в классе знали,
Что имя твое и впрямь - Незабудка.

Войдя в наш бурный, грохочущий класс,
Ты даже застыла в дверях удивленно -
Такой я тебя и увидел в тот раз,
Светлою, тоненькой и смущенной.

Была ль ты красивою? Я не знаю.
Глаза - голубых цветов голубей...
Теперь я, кажется, понимаю
Причину фантазии мамы твоей!

О, время - далекий розовый дым!
Когда ты мечтаешь, дерзишь, смеешься!
И что там по жилам течет твоим -
Детство ли, юность? Не разберешься!

Ну много ль, пятнадцать-шестнадцать лет?
Прилично и все же ужасно мало:
У сердца уже комсомольский билет,
А сердце взрослым еще не стало!

И нету бури еще в крови,
А есть только жест напускной небрежности.
И это не строки о первой любви.
А это строки о первой нежности,

Мне вспоминаются снова и снова
Записки - голуби первых тревог.
Сначала в них нет ничего "такого",
Просто рисунок, просто смешок.

На физике шарик летит от окошка,
В записке - согнувшийся от тоски
Какой-то уродец на тонких ножках.
И подпись: "Вот это ты у доски!"

Потом другие, коротких короче,
Но глубже глубоких. И я не шучу!
К примеру, такая: "Конфету хочешь?"
"Спасибо. Не маленький. Не хочу!"

А вот и "те самые"... Рано иль поздно,
Но радость должна же плеснуть через край!
"Ты хочешь дружить? Но подумай серьезно!"
"Сто раз уже думал. Хочу. Давай!"

Ах, как все вдруг вспыхнуло, засверкало!
Ты так хороша с прямотою своей!
Ведь если бы ты мне не написала.
То я б не отважился, хоть убей!

Мальчишки намного девчат озорнее,
Так почему ж они тут робки?
Девчонки, наверно, чуть-чуть взрослее
И, может быть, капельку посмелее,
Чем мы - герои и смельчаки!

И все же. наверно, гордился по праву я,
Ведь лишь для меня, для меня зажжены
Твои, по-польски чуть-чуть лукавые
Глаза редчайшей голубизны!

2

Был вечер. Большой новогодний вечер.
В толпе не пройти! Никого не найти!
Музыка, хохот, взрывы картечи,
Серпантина и конфетти!

И мы кружились, как опьяненные,
Всех жарче, всех радостней, всех быстрей!
Глаза твои были почти зеленые -
От елки, от смеха ли, от огней?

Когда же, оттертые в угол зала,
На миг мы остались с тобой вдвоем,
Ты вдруг, посмотрев озорно, сказала;
- Давай удерем?
- Давай удерем!

На улице ветер, буран, темно...
Гремит позади новогодний вечер...
И пусть мы знакомы с тобой давно,
Вот она, первая наша встреча!

От вальса морозные стекла гудели,
Били снежинки в щеки и лоб,
А мы закружились под свист метели
И с хохотом бухнулись вдруг в сугроб.

Потом мы дурачились. А потом
Ты подошла ко мне, замолчала
И вдруг, зажмурясь, поцеловала!
Как будто на миг обожгла огнем!

Метель пораженно остановилась.
Смущенной волной залилась душа.
Школьное здание закружилось
И встало на место, едва дыша.

Ни в чем мы друг другу не признавались,
Да мы бы и слов-то таких не нашли.
Мы просто стояли и целовались,
Как умели и как могли!..

Химичка прошла! Хорошо, не видала!
Не то бы, сощурившись сквозь очки.
Она б раздельно и сухо сказала:
- Давайте немедленно дневники!

Она скрывается в дальней улице,
И ей даже мысль не придет о том,
Что два старшеклассника за углом
Смотрят и крамольно вовсю целуются...

А так все и было: твоя рука,
Фигурка, во тьме различимая еле,
И два голубых-голубых огонька
В клубящейся, белой стене метели...

Что нас поссорило? И почему?
Какая глупая ерунда?
Сейчас я и сам уже не пойму.
Но это сейчас не пойму. А тогда?..

Тогда мне были почти ненавистны
Сомнения старших, страданья от бед,
Молодость в чувствах бескомпромиссна!
"За" или "против" - среднего нет!

И для меня тоже среднего не было!
Обида горела, терзала, жгла:
Куда-то на вечер с ребятами бегала,
Меня же, видишь ли, не нашла!

Простить? Никогда! Я не пал так низко!
И я тебе это сейчас докажу!
И вот на уроке летит записка:
"Запомни! Больше я не дружу!"

И все. И уже ни шагу навстречу!
Бессмысленны всякие оправданья.
Тогда была наша первая встреча,
И вот наше первое расставанье...

3

Дворец переполнен. Куда б провалиться?
Да я же и рта не сумею разжать!
И как только мог я, несчастный, решиться
В спектакле заглавную роль играть?!

Смотрю на ребят, чтоб набраться мужества.
Увы, ненамного-то легче им:
Физиономии, полные ужаса,
Да пот, проступающий через грим...

Но мы играли. И как играли!
И вдруг, на радость иль на беду,
В антракте сквозь щелку - в гудящем зале
Увидел тебя я в шестом ряду.

Холодными стали на миг ладони,
И я словно как-то теряться стал.
Но тут вдруг обиду свою припомнил -
И обозлился... и заиграл!

Конечно, хвалиться не очень пристало,
Играл я не то чтобы там ничего,
Не так, как Мочалов, не так, как Качалов,
Но, думаю, что-нибудь вроде того...

Пускай это шутка. А все же, а все же
Такой был в спектакле у нас накал,
Что, честное слово же, целый зал
До боли отбил на ладонях кожу!

А после, среди веселого гула,
В густой и радостной толкотне,
Ты пробралась, подошла ко мне:
- Ну, здравствуй! - И руку мне протянула.

И были глаза твои просветленные,
Словно бы горных озер вода;
Чуть голубые и чуть зеленые,
Такие красивые, как никогда!

Как славно, забыв обо всем о прочем,
Смеяться и чувствовать без конца,
Как что-то хорошее, нежное очень
Морозцем покалывает сердца.

Вот так бы идти нам, вот так улыбаться,
Шагать сквозь февральскую звездную тьму
И к ссоре той глупой не возвращаться,
А мы возвратились. Зачем, не пойму?

Я сам точно рану себе бередил,
Как будто размолвки нам было мало.
Я снова о вечере том спросил,
Я сам же спросил. И ты рассказала.

- Я там танцевала всего только раз,
Хотя абсолютно никак не хотела... -
А сердце мое уже снова горело,
Горело, кипело до боли из глаз!

И вот ты сказала, почти с укоризной
- Пустяк ведь. Ты больше не сердишься? Да?-
И мне бы ответить, что все ерунда.
Но юность страдает бескомпромиссно!

И, пряча дрожащие губы от света,
Я в переулке сурово сказал:
- Прости. Мне до этого дела нету.
Я занят. Мне некогда! - И удрал...

Но сердце есть сердце. Пусть время проходит,
Но кто и когда его мог обмануть?
И как там рассудок ни колобродит,
Сердце вернется на главный путь!

Ты здесь. Хоть дотронься рукой! Так близко...
Обида? Ведь это и впрямь смешно!
И вот "примирительная" записка:
"Давай, если хочешь, пойдем в кино?"

Ответ прилетает без промедленья.
Слова будто гвоздики. Вот они:
"Безумно растрогана приглашеньем.
Но очень некогда. Извини!"

4

Бьет ветер дорожный в лицо и ворот.
Иная судьба. Иные края.
Прощай, мой красивый уральский город,
Детство мое и песня моя!

Снежинки, как в медленном танце, кружатся,
Горит светофора зеленый глаз.
И вот мы идем по знакомой улице
Уже, вероятно, в последний раз...

Сегодня не надо бездумных слов,
Сегодня каждая фраза значительна.
С гранита чугунный товарищ Свердлов
Глядит на нас строго, но одобрительно.

Сегодня хочется нам с тобой
Сказать что-то главное, нужное самое!
Но как-то выходит само собой,
Как будто назло, не про то, не про главное...

А впрочем, зачем нам сейчас слова?!
Ты видишь, как город нам улыбается,
И первая встреча у нас жива,
И все хорошее продолжается...

Ну вот перекресток и твой поворот.
Снежинки печально летят навстречу...
Конечно, хорошее все живет,
И все-таки это последний вечер...

Небо от снега белым-бело...
Кружится в воздухе канитель...
Что это мимо сейчас прошло:
Детство ли? Юность? Или метель?

Помню проулок с тремя фонарями
И фразу: - Прощай же... пора... пойду... -
Припала дрогнувшими губами
И бросилась в снежную темноту.

Потом задержалась вдруг на минутку:
- Прощай же еще раз. Счастливый путь!
Не зря же имя мое - Незабудка.
Смотри, уедешь - не позабудь!

Все помню: в прощальном жесте рука,
Фигурка твоя, различимая еле,
И два голубых-голубых огонька,
Горящих сквозь белую мглу метели...

И разве беда, что пожар крови
Не жег нас средь белой, пушистой снежности?
Ведь это не строки о первой любви,
А строки о первой мальчишьей нежности...

5

Катится время! Недели, недели...
То снегом, то градом стучат в окно.
Первая встреча... Наши метели...
Когда это было: вчера? Давно?

Тут словно бы настежь раскрыты шторы,
От впечатлений гудит голова:
Новые встречи, друзья и споры,
Вечерняя в пестрых огнях Москва.

Но разве первая нежность сгорает?
Недаром же сердце иглой кольнет,
Коль где-то в метро или в давке трамвая
Вдруг глаз голубой огонек мелькнет...

А что я как память привез оттуда?
Запас сувениров не сверхбольшой:
Пара записок, оставшихся чудом,
Да фото, любительский опыт мой.

Записки... быть может, смешно немножко,
Но мне, будто люди, они близки.
Даже вон та: уродец на ножках
И подпись: "Вот это ты у доски!"

Где ты сейчас? Велики расстоянья,
Три тысячи верст между мной и тобой.
И все же не знал я при расставанье.
Что снова встретимся мы с тобой!

Но так и случилось, сбылись чудеса,
Хоть времени было - всего ничего...
Проездом на сутки. На сутки всего!
А впрочем, и сутки не полчаса!

И вот я иду по местам знакомым:
Улица Ленина, мединститут,
Здравствуй, мой город, я снова дома!
Пускай хоть сутки, а снова тут!

Сегодня я вновь по-мальчишьи нежный!
Все то же, все так же, как той зимой.
И только вместо метели снежной -
Снег тополей да июльский зной.

Трамвай, прозвенев, завернул полукругом,
А вон у подъезда, худа, как лоза,
Твоя закадычнейшая подруга
Стоит, изумленно раскрыв глаза.

- Приехал? - Приехал. - Постой, когда?
Ну рад, конечно? - Само собой.
- Вот это встреча! А ты куда?
А впрочем, знаю... И я с тобой!

Пойми, дружище, по-человечьи;
Ну как этот миг без меня пройдет?
Такая встреча, такая встреча!
Да тут рассказов на целый год!

Постой-ка, постой-ка, а как это было?
Что-то мурлыча перед окном,
Ты мыла не стекла, а солнце мыла,
В ситцевом платье и босиком.

А я, прикрывая смущенье шуткой,
С порога басом проговорил:
- Здравствуй, садовая Незабудка!
Вот видишь, приехал, не позабыл!

Ты обернулась... на миг застыла,
Радостной синью плеснув из глаз,
Застенчиво ворот рукой прикрыла
И кинулась в дверь: - Я сейчас, сейчас!

И вот, нарядная, чуть загорелая,
Стоишь ты, смешинки тая в глазах,
В цветистой юбочке, кофте белой
И белых туфельках на каблучках... -

- Ты знаешь, - сказала, - когда-то в школе...
Ах, нет... даже, видишь, слова растерял...
Такой повзрослевшей, красивой, что ли,
Тебя я ну просто не представлял...

Ты просто опасная! Я серьезно..,
Честное слово, искры из глаз!
- Ну что ж, - рассмеялась ты, - в добрый час!
Тогда влюбляйся, пока не поздно...

Внизу, за бульваром, в трамвайном звоне
Знойного марева сизый дым.
А мы стоим на твоем балконе
И все друг на друга глядим... глядим...

Кто знает, возможно, что ты или я
Решились бы что-то поведать вдруг,
Но тут подруга вошла твоя.
Зачем только бог создает подруг?!

Как часто бывает, что двое порой
Вот-вот что-то скажут сейчас друг другу.
Но тут будто черт принесет подругу -
И все! И конец! Хоть ступай домой!

А впрочем, я, кажется, не про то.
Как странно: мы взрослые, нам по семнадцать!
Теперь мы, наверное, ни за что,
Как встарь, не решились бы поцеловаться,

Пух тополиный летит за плечи...
Темнеет. Бежит в огоньках трамвай.
Вот она, наша вторая встреча...
А будет ли третья? Поди узнай...

Не то чтоб друзья и не то чтоб влюбленные.
Так кто же, по сути-то, мы с тобой?
Глаза твои снова почти зеленые
С какою-то новою глубиной...

Глаза эти смотрят чуть-чуть пытливо
С веселой нежностью на меня.
Ты вправду ужасно сейчас красива
В багровых, тающих бликах дня...

А где-то о рельсы колеса стучатся,
Гудят беспокойные поезда...
Ну вот и настало время прощаться... -
Кто знает, увидимся ли когда?

Знакомая, милая остановка!
Давно ли все сложности были - пустяк!
А тут вот вздыхаю, смотрю неловко:
Прощаться за руку или как?

Неужто вот эти светлые волосы,
И та вон мигнувшая нам звезда,
И мягкие нотки грудного голоса
Уйдут и забудутся навсегда?

Помню, как были глаза грустны,
Хоть губы приветливо улыбались.
Эх, как бы те губы поцеловались,
Не будь их хозяева так умны!..

Споют ли когда-нибудь нам соловьи?
Не знаю. Не ставлю заранее точек.
Без нежности нет на земле любви,
Как нет и листвы без весенних почек...

Пусть все будет мериться новой мерой,
Новые встречи, любовь, друзья...
Но радости этой, наивной, первой,
Не встретим уж больше ни ты, ни я...

- Прощай! - И вот уже ты далека,
Фигурка твоя различима еле,
И только два голубых огонька
В густой тополиной ночной метели...

Они все дальше, во мраке тая...
Эх, знать бы тогда о твоей судьбе!
Я, верно бы, выпрыгнул из трамвая,
Я б кинулся снова назад, к тебе!..

Но старый вагон поскрипывал тяжкь,
Мирно позванивал и бежал.
А я все стоял и махал фуражкой
И ничего, ничего не знал...

6

Сколько уже пробежало лет,
Что, право же, даже считать не хочется.
Больше побед или больше бед?
Пусть лучше другими итог подводится.

Юность. Какою была она?
Ей мало, признаться, беспечно пелось.
Военным громом опалена,
Она, переплавясь, шагнула в зрелость.

Не ведаю, так ли, не так я жил.
Где худо, где правильно поступая?
Но то, что билет комсомольский носил
Недаром, вот это я твердо знаю!

Так и не встретились мы с тобой!
Я знал: ты шагаешь с наукой в ногу,
С любовью, друзьями, иной судьбой.
А я, возвратившись с войны домой,
Едва начинал лишь свою дорогу.

Но нет за тобой никакой вины.
И сам ведь когда-то не все приметил:
Письмо от тебя получил до войны,
Собрался ответить и... не ответил...

Успею! Мелькали тысячи дел,
Потом сирены надрыв протяжный!
И не успел, ничего не успел.

А впрочем, теперь уже все не важно!

Рассвет надо мной полыхал огнем,
И мне улыбнулись глаза иные,
Совсем непохожие, не такие...
Но песня сейчас о детстве моем!

Не знаю, найдутся ли в мире средства,
Чтоб выразить бьющий из сердца свет,
Когда ты идешь по улицам детства,
Где не жил и не был ты столько лет!

Под солнцем витрины новые щурятся,
Мой город, ну кто бы тебя узнал?!
Новые площади, новые улицы,
Новый, горящий стеклом вокзал!

Душа - как шумливая именинница,
Ей тесно сегодня в груди моей!
Сейчас только лоск наведу в гостинице
И буду обзванивать всех друзей!

А впрочем, не надо, не так... не сразу...
Сначала - к тебе. Это первый путь.
Вот только придумать какую-то фразу,
Чтоб скованность разом как ветром сдуть.

Но вести, как видно, летят стрелой.
И вот уже в полдень, почти без стука,
Врывается радостно в номер мой
Твоя закадычнейшая подруга.

- Приехал? - Приехал. - Постой, когда? -
Вопросы сыплются вперебой.
Но не спросила: -Сейчас куда? -
И не добавила: - Я с тобой!

Сколько же, сколько промчалось лет!
Я слушаю, слушаю напряженно:
Тот - техник, а этот уже ученый,
Кто ранен, кого уж и вовсе нет...

Голос звучит то светло, то печально.
Но отчего, отчего, отчего
В этом рассказе, таком пространном,
Нету имени твоего?!

Случайность ли? Женское ли предательство?
Иль попросту ссора меж двух подруг?
Я так напрямик и спросил. И вдруг
Какое-то странное замешательство...

Сунулась в сумочку за платком,
Спрятала снова и снова вынула...
- Эх, знаешь, беда-то какая! - и всхлипнула.
- Постой, ты про что это? Ты о ком?!

Фразы то рвутся, то бьют, как копыта:
- Сначала шутила все сгоряча...
Нелепо! От глупого аппендицита...
Сама ведь доктор... и дочь врача...

Слетая с деревьев, остатки лета
Кружатся, кружатся в безутешности.
Ну вот и окончилась повесть эта
О детстве моем и о первой нежности...

Все будет: и песня, и новые люди,
И солнце, и мартовская вода.
Но третьей встречи уже не будет,
Ни нынче, ни завтра и никогда...

Дома, как гигантские корабли,
Плывут за окошком, горя неярко,
Да ветер чуть слышно из дальней дали
Доносит оркестр из летнего парка...

Промчалось детство, ручьем прозвенев...
Но из ручьев рождаются реки.
И первая нежность - это запев
Всего хорошего в человеке.

И памятью долго еще сберегаются:
Улыбки, обрывки наивных фраз.
Ведь если песня не продолжается -
Она все равно остается в нас!

Нет, не гремели для нас соловьи.
Никто не познал и уколов ревности.
Ведь это не строки о первой любви,
А строки о первой и робкой нежности.

Лишь где-то плывут, различимые еле:
В далеком, прощальном жесте рука
Да два голубых-голубых огонька
В белесой, клубящейся мгле метели...

0

45

Я РЕШИЛ ТЕБЯ РАЗЛЮБИТЬ
Зачем, думаю,
мне любить-то тебя,
далекую -
ты где-то там,
а я тут.
Зачем, думаю,
мне сохнуть по тебе -
ты там с кем-то,
а я тут без тебя.
К чему, думаю,
мне мучиться -
разлюблю-ка я тебя,
и дело с концом.

И я тебя разлюбил.

Целый день
я не любил тебя ни капельки.
Целый день
я ходил мрачный и свободный,
свободный и несчастный,
несчастный и опустошенный,
опустошенный и озлобленный,
на кого - неизвестно.

Целый день
я ходил страшно гордый
тем, что тебя разлюбил,
разлюбил так храбро,
так храбро и решительно,
так решительно и бесповоротно.

Целый день
я ходил и чуть не плакал -
все-таки жалко было,
что я тебя разлюбил,
что ни говори,
а жалко.
Но вечером
я снова влюбился в тебя,
влюбился до беспамятства.
И теперь я люблю тебя
свежей,
острой,
совершенно новой любовью.

Разлюбить тебя больше не пытаюсь -
бесполезно.

+2

46

Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придет,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждет.

Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души...
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: - Повезло. -
Не понять не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой.
Просто ты умела ждать,
Как никто другой...

автор: Константин Симонов

+3

47

время снега

бесполезно звонить и писать, говорить: "смотри,
я постриглась короче, надела пиджак и юбку,
я похожа на ту, что ты любишь...." но - раз, два, три -
шесть гудков. и никто не снимает трубку.

бесполезно кричать и сипеть, и шептать навзрыд:
"я люблю тебя так же крепко как в феврале,
и могла б - никогда не вышла бы из игры..."
ведь никто, увы, не станет меня жалеть.

шанс дается лишь раз, а потом, хоть проси, хоть нет,
хоть клянись, что исправилась, стала умней и лучше -
кто-то просто выходит из дома и выключает свет,
и здесь нет никого, чтоб слышать меня или слушать.

+1

48

Дэвид Митчелл
"Облачный атлас"

Человек пишет музыку, потому что зима бесконечна и потому что иначе волки и вьюги доберутся до его горла.

…у каждой совести где-то есть выключатель.

Эти письма – то, что он вынес бы из горящего здания.

Мы – это лишь то, что мы знаем, и я очень бы хотела стать больше того, чем я была.

Вам дозволено чувствовать себя запутавшейся и вывернутой наизнанку. Эта…экзистенциальная тошнота, что вы испытываете, она лишь доказывает, что вы истинно человечны.

то, что чудовищно, не обязательно является невозможным. Вы просто недооцениваете способность человечества проводить подобное зло в жизнь.
<…>
Невежество порождает страх. Страх порождает ненависть, а ненависть порождает насилие. Насилие подпитывает дальнейшее насилие, пока единственным законом не станет все, что только не пожелает самый сильный.

Мы в последний раз посмотрели друг на друга; ничто так не красноречиво, как молчание. Я знала, что больше мы никогда не встретимся, а он, возможно, знал, что я это знала.

Власть, время, гравитация, любовь. Те силы, что реально бьют тебя по заднице, всегда невидимы.

− Ты лжец, − говорит мальчик.
− Я лгал, да, но это еще не делает меня лжецом. Лгать нехорошо, но когда весь мир вертится не в ту сторону, небольшой грех может обернуться великим благодеянием.

— Если бы ты могла заглянуть в будущее, — спрашивает он, — то стала бы?
Луиза перекидывает сумку через плечо.
— Зависит от того, можно ли его изменить или нет.
— Допустим, можно? Ну, например, если видишь, что на третьем этаже тебя собираются похитить шпионы-коммунисты, то вызываешь лифт и спускаешься на первый.
— Но что, если шпионы вызвали лифт, договорившись похитить любого, кто в нем едет? Что, если попытки избежать будущего как раз и приводят его в действие?
— Если бы ты видела будущее, как видишь конец Шестнадцатой улицы с крыши универмага Килроя, это означало бы, что оно уже есть. А если оно уже есть, значит, изменить его нельзя.
— Да, но конец Шестнадцатой улицы — это не то, что сделал ты. Он довольно-таки прочно зафиксирован — планировщиками, архитекторами, дизайнерами, если только ты не пойдешь и не взорвешь какое-нибудь здание или что-нибудь еще. То, что происходит через минуту, определяется тем, что делаешь ты.
— Так в чем же ответ? Можно изменить будущее или нет?
«Возможно, ответ дает не метафизика, а просто-напросто власть».
— Это совершенно неуловимо, Хави.


Киллер закрывает за собой дверь каюты.
— Луиза, положи отчет на стол. — Голос его добродушен. — Не хочу, чтобы на нем была кровь.
Она повинуется. Лица мужчины не видно.
— Ну, пора тебе примириться со своим Создателем.
Луиза ухватывается за стол.
— Вы — Билл Смок. Это вы убили Сиксмита.
Темнота отвечает:
— Гораздо более могучие силы. Я лишь направил пулю.
«Соберись».
— Вы следовали за нами от самого банка, были в подземке, в музее…
— Смерть всегда делает вас такой разговорчивой?
Голос Луизы дрожит:
— Что значит — всегда?


Еще в почте имеется пакет от Меган Сиксмит, присланный по просьбе Луизы. В нем лежат последние восемь писем Роберта Фробишера своему другу Руфусу Сиксмиту. Луиза вскрывает пакет пластиковым ножом. Вытаскивает один из пожелтевших конвертов, на почтовом штемпеле которого значится «10 октября 1931», прижимает его к носу и вдыхает. «Интересно, молекулы шато Зедельгем и рук Роберта Фробишера, дремавшие в этой бумаге сорок четыре года, — кружатся ли они теперь в моих легких, в моей крови?»
Кто может сказать?


— Войны не разражаются без предупреждения. Они начинаются с небольшого зарева над горизонтом. Войны приближаются. Мудрый человек следит за дымом и готов покинуть окрестности, точно как Эйрс и Иокаста. Меня тревожит следующая война, она будет такой большой, что затронет все приличные рестораны.
Он так уверен, что приближается новая война?
— Новая война приближается всегда, Роберт. Этот пожар никогда не тушат как следует. Что служит искрой для войн? Желание властвовать, становой хребет человеческой натуры. Угроза насилия, боязнь насилия или насилие как таковое суть инструменты этого ужасного желания. Желание властвовать можно видеть в спальнях, на кухнях, на фабриках, в политических партиях и внутри государств. Прислушайся к этому и запомни. Национальное государство — это всего лишь человеческая натура, раздутая до чудовищных пропорций. Из чего следует, что нации суть общности, чьи законы писаны насилием. Так было всегда, и так пребудет впредь. Война, Роберт, — это один из двух вечных спутников человечества.
Что же, спросил я, является другим?
— Бриллианты.


Ева. Потому что ее имя — синоним соблазна: что проникает ближе всего к самому сокровенному в мужчине? Потому что ее душа плещется у нее в глазах. Потому что я грежу о том, как крадусь через складки бархата в ее комнату, вхожу, так — так — так мягко напеваю ей некую мелодию, а ее босые ступни стоят на моих, ее ухо прижато к моему сердцу, и мы вальсируем, словно марионетки. После этого целуемся, она говорит: «Vous embrassez соmmе un poisson rouge!»  — и в залитых лунным светом зеркалах мы влюбляемся в свою молодость и красоту. Потому что на протяжении всей моей жизни изощренные, идиотизмом страдающие женщины возлагали на себя задачу понимать меня, лечить меня, но Ева знает, что я есть terra incognita,  и исследует меня не спеша, так же, как это делал ты. Потому что она стройна, как мальчик. Потому что от нее исходит запах миндаля и луговой травы. Потому что, когда я подтруниваю над ее мечтой стать египтологом, она пинает меня под столом по лодыжке. Потому что она заставляет меня думать о чем-то ином, нежели я сам. Потому что она предпочитает рассказы о путешествиях сэру Вальтеру Скотту,  а Билли Майерля  — Моцарту, и ей неведомо, чем отличается до-мажор от мажордома. Потому что я, только я, вижу ее улыбку за миг до того, как она появляется на лице. Потому что императора Роберта не назовешь хорошим человеком — лучшая его часть ушла в музыку, нигде не исполняемую, — и все же она одаривает меня этой редчайшей из улыбок. Потому что мы вместе слушаем козодоев. Потому что смех фонтанирует у нее из макушки и рассыпается в утреннем свете. Потому что такой человек, как я, не имеет никаких дел с субстанцией, именуемой «красотой», — и все же она тут как тут, в звуконепроницаемых каморах моего сердца.


В голове моей — настоящий фейерверк изобретений. Музыка всей жизни, приходящая разом. Границы между шумом и звуком суть условности, теперь я это понимаю. Вообще все границы — условности, в том числе и между нациями. Человек может перейти через любую условность, если только вначале он в состоянии это замыслить. Возьми этот остров, омываемый одновременно тембром и ритмом, не описанный ни в одной из книг по теории, — а он вот здесь! Слышу в голове все инструменты, совершенная ясность, все, чего только ни пожелаю. Когда это будет закончено, во мне, я знаю, ничего не останется, но это кольцо в носу, за которое меня водит судьба, есть не что иное, как философский камень! Человек вроде Эйрса тратит отведенную ему долю в обмолвках и обмылках на протяжении всей затянувшейся жизни.

+3

49

If you only read the books that everyone else is reading, you can only think what everyone else is thinking.

What makes us the most normal is knowing that we're not normal.

No truth can cure the sorrow we feel from losing a loved one. No truth, no sincerity, no strength, no kindness can cure that sorrow. All we can do is see it through to the end and learn something from it, but what we learn will be no help in facing the next sorrow that comes to us without warning.

What a terrible thing it is to wound someone you really care for and to do it so unconsciously.

I don't care what you do to me, but I don't want you to hurt me. I've had enough hurt already in my life. More than enough. Now I want to be happy.

Which is why I am writing this book. To think. To understand. It just happens to be the way I'm made. I have to write things down to feel I fully comprehend them.

She's letting out her feelings. The scary thing is not being able to do that. When your feelings build up and harden and die inside, then you're in big trouble.

Death was not the opposite of life. It was already here, within my being, it had always been here, and no struggle would permit me to forget that.

That's the kind of death that frightens me. The shadow of death slowly, slowly eats away at the region of life, and before you know it everything's dark and you can't see, and the people around you think of you as more dead than alive.

― Haruki Murakami, Norwegian Wood

+1

50

В ГРЕХЕ — ЗАБВЕНЬЕ
Вся радость — в прошлом, в таком далеком и безвозвратном
А в настоящем — благополучье и безнадёжность.
Устало сердце и смутно жаждет., в огне закатном,
Любви и страсти; — его пленяет неосторожность...

Устало сердце от узких рамок благополучья,
Оно в уныньи, оно в оковах, оно в томленьи...
Отчаясь грезить, отчаясь верить, в немом безлучьи,
Оно трепещет такою скорбью, все в гипсе лени...

А жизнь чарует и соблазняет и переменой
Всего уклада семейных будней влечет куда-то!
В смущенья сердце: оно боится своей изменой
Благополучье свое нарушить в часы заката.

Ему подвластны и верность другу, и материнство,
Оно боится оставить близких, как жалких сирот...
Но одиноко его биенье, и нет единства...
А жизнь проходит, и склеп холодный, быть может, вырыт...

О, сердце! сердце! твое спасенье — в твоем безумьи!
Гореть и биться пока ты можешь, — гори и бейся!
Греши отважней! — пусть добродетель — уделом мумий:
В грехе забвенье! а там — хоть пуля, а там — хоть рельсы!

Ведь ты любимо, больное сердце! ведь ты любимо!
Люби ответно! люби приветно! люби бездумно!
И будь спокойно: живя, ты — право! сомненья, мимо!
Ликуй же, сердце: еще ты юно! И бейся шумно!

0

51

         И.Бродский
Это - ряд наблюдений. В углу - тепло.
Взгляд оставляет на вещи след.
Вода представляет собой стекло.
Человек страшней, чем его скелет.

Зимний вечер с вином в нигде.
Веранда под натиском ивняка.
Тело покоится на локте,
как морена вне ледника.

Через тыщу лет из-за штор моллюск
извлекут с проступившем сквозь бахрому
оттиском "доброй ночи" уст,
не имевших сказать кому.
          1975 - 1976

+1

52

— Ты мой, а я твоя. Умирать так умирать, Джон Сноу, — все когда-нибудь умрут. Но сначала мы поживем.
Игритт

0

53

«Мир ужасен и жесток, как кошмарный сон. Только книги могут спасти, только в них можно найти и сочувствие, и утешение, и любовь... Книги, ничего не требуя взамен, любят каждого, кто их открывает. Они никогда не покидают даже тех, кто не заботится о них.»

Мир, который создаешь, кажется живее и лучше того, в котором живешь сам. И хочется самому в тот мир. И больше не возвращаться к реальности.

+4

54

«Neo, welcome to the real world.»

http://savepic.org/3390132.gif

0

55

Надо прислушаться к голосу ребенка, которым ты был когда-то и который существует еще где-то внутри тебя. Если мы прислушаемся к ребенку внутри нас, глаза наши вновь обретут блеск. Если мы не утеряем связи с этим ребенком, не порвется и наша связь с жизнью.
Маркес

Прошлое - ложь, для памяти нет дорог обратно, каждая миновавшая весна невозратима, и самая безумная и стойкая любовь - всего лишь скоропреходящее чувство
Маркес

Я не ношу шляпы, чтобы ни перед кем её не снимать.
Маркес

Ответь ему «да». Даже если умираешь от страха, даже если потом раскаешься, потому что будешь каяться всю жизнь, если сейчас ответишь ему «нет».
Маркес

+3

56

Чтение и письмо уменьшают чувство одиночества. Они углубляют и усиливают наше чувство жизни, питают душу. Когда писатели заставляют нас кивать головой от точности их наблюдений, смеяться над собой или над всем вокруг, у нас появляются новые силы. Нам предоставляется шанс потанцевать с абсурдом жизни, вместо того чтобы страдать от него снова и снова. Это все равно что петь на лодке во время сильного шторма. Вы не можете противостоять стихии, но пение может изменить настрой тех, кто на борту корабля.
Энн Ламонт

+3

57

Никакая ощутимая, реальная прелесть не может сравниться с тем, что способен накопить человек в глубинах своей фантазии.
Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Иной раз человек на что-то надеется в глубине души, даже когда твердо знает, что никакой надежды у него нет.
Чарльз Перси Сноу

Нереальное сильнее реальности. Потому что в реальном мире совершенства не существует. Совершенно лишь то, что мы придумываем для себя.
Чак Паланик

Нет ничего невозможного. Ни для тебя, ни для меня, вообще ни для кого. Трудно многое, да что там, почти все в жизни трудно. Но "невозможно" — это бессмысленное слово.
Макс Фрай

Ты никогда не сможешь забыть то, что хочешь забыть больше всего.
Чак Паланик

+3

58

Внешне все некоторое время остается по-старому после того, как внутри пойдет трещина.
Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Ночь нежна

0

59

Когда-нибудь всё заканчивается. Я всегда с нетерпением ждала этого дня, хотя и ненавидела прощаться. Последний день лета, последняя глава отличной книги, расставание с близким другом. Но прощание неизбежно. Листья опадают, ты закрываешь книгу, ты говоришь “прощай”. Сегодня один из таких дней. Сегодня мы прощаемся со всем, что было нам знакомо, что было удобно. Мы будем жить дальше, но сейчас мы уходим, и это больно. Есть люди, которые являются частью нас, и они будет с нами, несмотря ни на что. Они – земля под нашими ногами, наша полярная звезда и тихий ясный голос в нашем сердце, что будет с нами всегда.
                                                 ― "Касл"

+4

60

Любой здравомыслящий человек мечтает унести ноги с Земли.
Рэй Брэдбери. Марсианские хроники

+1


Вы здесь » AQUILONEM: SAUDADE » MUFFLIATO » Любимые цитаты.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC